Подарок царь просто царь

Подарок царь просто царь

  Царь Эдип. Театр им. Вахтангова. Пресса о спектакле  

 
Фото Валерия Мясникова 

 

Ольга Егошина. Сны о самом главном. Римас Туминас рассказал о судьбе Эдипа (Театрал, 14.11.2016).

Ольга Галахова. Обреченный быть жертвой. Премьеру "Царь Эдип" вахтанговцы посвятили 95-летию театра (НГ, 17.11.2016).

Елена Дьякова. Черных ангелов крылья остры. Римас Туминас поставил в Театре им. Вахтангова спектакль о чести и роковых страстях (Новая газета, 18.11.2016).

Елена Федоренко. Царский подарок. Театр имени Евгения Вахтангова отметил свое 95-летие московской премьерой античной трагедии «Царь Эдип» (Культура, 16.11.2016).

Елена Яковлева. Ты прав, Эдип? Римас Туминас представил в театре Вахтангова "Царя Эдипа" (РГ, 15.11.2016).

Наталия Каминская. Самостоянье человека. «Царь Эдип». Софокл. Театр им. Е. Вахтангова. Режиссер Римас Туминас, художник Адомас Яцовскис (ПТЖ, 20.11.2016).

Мария Хализева. Вконец падём. В Москве значительных постановок трагедии “Царь Эдип” Софокла не было почти сто лет. Уже поэтому спектакль Римаса Туминаса – явление уникальное (Экран и сцена, 24.11.2016).

 

Царь Эдип. Театр им. Вахтангова. Пресса о спектакле

Театрал, 14 ноября 2016 года

Ольга Егошина

Римас Туминас рассказал о судьбе Эдипа

Свое 95-летие Вахтанговский театр отметил премьерой. Сыгранный летом в Греции в античном театре на десять тысяч человек «Царь Эдип» Софокла был перенесен на сцену Театра им. Вахтангова. Первые четыре премьерных дня участников хора фиванских старейшин играли специально приехавшие в Москву греческие актеры. 

Миф об Эдипе – один из самых страшных в истории человечества. Счастливый правитель, счастливый муж и отец в одночасье не только лишается всего, но узнает, что все, чем гордился, – его несмываемый позор, повод для покаяния и боли. В одночасье рухнуло все. И виной крушения – не чья-то злоба (ни завистников, ни ненавистников у Эдипа нет, напротив, кругом почитатели и друзья). Виной – не собственные пороки. Эдип: храбр, умен, совестлив, богобоязнен. Причина его беды – проклятие богов и поступь рока.

Сценограф Адомас Яцовскис овеществил метафору «поступь рока» – по сцене катается гигантская серая полая труба, сминая на своем пути людей. Каток? Гигантская скалка, которой боги месят нашу жизнь? Труба Апокалипсиса? Звук ее гулок и грозен.

Композитор Фаустас Латенас создал партитуру этих ломающих судьбы громовых раскатов тектонических потрясений.

В Прологе на сцене резвятся две девочки в белом. С детским неведением, с детской беззаботной беспечностью они играют над бездной, куда так скоро рухнет царский дом.

Эдип в белом парадном костюме всерьез озабочен непонятной эпидемией в его стране, но и абсолютно уверен в своих силах эту напасть отвратить. Виктор Добронравов играет человека, очень давно счастливого и потому абсолютно уверенного в себе. Веление Апполона найти убийцу прежнего царя Лая этот Эдип воспринимает как очередную государственную заботу, никак не касающуюся его лично. Когда-то до него здесь свершилось злодеяние, теперь преступников поймаем и накажем!

Эдип гуляет по кромке рока, даже не подозревая, что почва скоро дрогнет, махина покатится на него и не остановится, пока не раздавит...

Слова Тиресия - Евгения Князева о том, что ему, Эдипу, лучше не пытаться все прояснить, что знание для него гибельно, – этот Эдип слушает, но не слышит, отмахивается от них как от ядовитого насекомого. И тут же переключается мыслями: кто тебя подослал-подкупил? Тиресий, слепой провидец, пытается в последний раз удержаться и пощадить безумца (у Князева тут совершенно невероятная ирония высшего знания над слепотой профана): «дай мне уйти, так будет легче нам обоим!» Но Эдип уже закусил удила. И тут Тересий кидает в лицо: «виновник смерти Лая – ты!»

Топчется испуганный хор, не зная, чью сторону принять: Эдипа тут любят, прорицателя привыкли уважать. А собственное мнение – слишком большая роскошь!

Мужчины среднего возраста в темных костюмах обращаются к богам с просьбой разобраться в ситуации, и отступают в тень. «Я в ваших царских делах разбираюсь плохо», – пояснит хорег Эдипу...

Ярость – плохой советчик. Когда-то, вспылив, убил на дороге невежливого старика, поднявшего на него кнут, теперь, вспылив, грозит смертью шурину Креонту, заподозрив сговор и умысел на власть. Напрасно Креонт-Эльдар Трамов убедительно объясняет, что счастлив быть «третьим в стране», а царские заботы – слишком для него тяжкое бремя. Только вмешательство Иокасты предотвращает кровопролитие.

Иокаста - Людмила Максакова, царица и жрица, одним мановением руки укрощает мужа и успокаивает брата. А потом пытается объяснить Эдипу, что не нужно верить прорицателям и гаданиям. Ее собственный сын был умерщвлен из-за предсказания, ее муж был убит разбойниками, а предсказывали, что – сыном. «Не верь», – снисходительно увещевает царица. А белые крылья рока уже парят за ее спиной...

В«Царе Эдипе» Туминаса присутствие высшей, надчеловеческой силы, которая смеется над нашими клятвами, потешается нашим неверием, наказывает нашу самонадеянность, – ощутимо каждую секунду действия. То черные птицы зависнут над сценой, то белые крылья полыхнут за спиной... То содрогнется чрево земли, то застонут небеса.

Небо здесь близко: нависло над несчастным городом, подступило вплотную к пригородам. Уходишь со сцены – точно в колодец проваливаешься. И люди здесь привыкли жить, выпрямившись, ощущая взгляд богов.

За звучной декламацией персонажей (актеры здесь читают текст с давно не слыханной мощью, слова Софокла падают в зал молотом) ощутимо то, что больше человеческих сил и воображения, – занесенная длань Фатума...

Каждое слово – Иокасты ли, вестника ли из Коринфа сплетает для Эдипа незримую сеть, в которой он барахтается, все глубже увязая. И даже сальто-мортале не поможет убежать от этой сети... И напрасно Эдип играет на саксофоне, заговаривая судьбу и подступающий страх.

– Лай убит на перекрестке трех дорог? А как он выглядил? – Как ты сейчас!

– Меропа и Полиб – приемные родители? Так я напрасно бежал, чтоб не убить отца и не осквернить ложе матери?

– Я должен узнать чей я сын!!!

Иокаста быстрее мужа-сына разгадает петли Рока. Последний раз попытается остановить того, кто ей дважды дорог, как сын и как отец ее детей. Когда же не получится остановить, – уйдет со сцены, точно подталкиваемая невидим вихрем. Уйдет в смерть.

Вестник нам расскажет, как выкликая имя Лая, повесилась царица на крученой веревке. Как обезумевший Эдип развязал узел, и тело упало...

Но до того Эдип выпьет чашу отпущенных человеку испытаний до дна. Узнает, что он – сын Лая и его убийца, сын Иокасты – и отец ее детей. На лице Эдипа-Виктора Добронравова улыбка. Странная и страшная улыбка человека, долго спавшего и грезившего, и вдруг разбуженного и проснувшегося. В сложнейшем рисунке роли – это высший момент. Виктор Добронравов играет Эдипа как трагический актер (Боже, как давно такого не видела московская сцена). И эта минута тишины и улыбки потом будет всплывать в памяти.

Катарсис человека, вдруг узнавшего о жизни все – коварство богов, безжалостность рока, собственную уязвимость и свою вину (за то, давнее, убийство в гневе).

Эдип повисает на колесе и уносится на встречу возмездию, которое выберет себе сам.

В финале он выйдет с посохом слепца (глаза свои проткнул булавкой, снятой с тела мертвой матери) и будет молить Креонта быть защитником его малолетним дочерям...

...Две девочки резвятся на авансцене, пытаясь оттолкнуть накатывающуюся серую махину рока. Детские слабые ручки упираются изо всех сил. Труба откатывается, изрыгая клубы дыма и наплывает вновь – серая, неотвратимая, сметающая все на пути.

Вот она нависла над залом, еще немного и пойдет по нашим головам.

Римас Туминас, один из лучших режиссеров современного театра, рассказал о главном – о поединке с Судьбой, о человеческом достоинстве и умении не сгибаться перед Роком. Рассказал о силе духа и милосердии, – о двух главных человеческих доблестях, которых не отнять, не раздавить, не испачкать.

Во время нашего предпремьерного интервью Римас Туминас, среди прочего, заметил: «Актерам я говорю, что там, на верхних ярусах театра живут ангелы. Мы должны быть наполненными, сосредоточенными на главной цели. Мы должны быть готовы поделиться болью. Должны не просить, но как бы протягивать руки, взыскуя прощения». Верю, что на «Царе Эдипе» ангелы на верхних ярусах смеются и плачут, и прощают тех, кто может покаяться и осудить себя, как смог Эдип».

НГ, 17 ноября 2016 года

Ольга Галахова

Премьеру "Царь Эдип" вахтанговцы посвятили 95-летию театра

Две девочки в белых платьицах беззаботно щебечут и порхают по авансцене. Однако никакой пасторальной истории не предвидится. Римас Туминас не тот художник, который будет выжимать слезу, запустив в прологе к спектаклю «Царь Эдип» Софокла детишек. Он и художник Адомас Яцовскис сразу обозначат в пространстве угрозу и конфликт. Новый спектакль Театра им. Вахтангова - совместная постановка с первым афинским театром. В Афинах его показали летом.

Во всю ширину сцены, свернутая в огромную черную трубу, лежит то ли стена крепостного вала, то ли уцелевшая катакомба с узкими глазницами, из которых когда-то посылались стрелы в противника, идущего на Фивы из Спарты или Афин. Сейчас не воюют, но этот город вечно готов к войне. Тревога разлита в воздухе, сгущенном до черноты южной ночи, но звезд не видно. Два цвета – черный и белый – будут здесь править бал.

На вершине этой конструкции в белом костюме появляется Эдип Виктора Добронравова в блеске славы и могущества. Он уверовал в свою державность. Он спас Фивы от Сфинкс, разгадав ее загадку. Он царствует по праву, уверенный в справедливости своей избранности.

Горожане, царь, жрецы между тем в беспокойном ожидании ждут вестника, который должен вернуться от оракула и сообщить причину, по которой боги наслали мор на Фивы.

Между царем и паствой здесь пролегает пропасть. Хор доверен греческим актерам Национального театра Греции, которые приехали в Россию, чтобы сыграть несколько спектаклей в Москве, а потом в Санкт-Петербурге.

Римас Туминас и вахтанговцы не раз бывали с гастролями в Греции, не из этих ли живых впечатлений рождается спектакль «Царь Эдип», который не удален в древность, а максимально приближен ко дню сегодняшнему? Хор в спектакле – те самые горожане, что сидят в кафе на улицах, обсуждая новости, стоят за прилавками на рынках, толкуя о тяжести жизни. В спектакле они представляют собой стайку наивных граждан, которые оделись если не парадно, то достойно: в черных пиджаках, черных котелках. Ведь нужно соответствовать важности переживаемого события. Они верят всему, что им говорят, одинаково доверчиво внимая и вестнику от оракула, и слепому прорицателю Тиресию, и царю Эдипу.

Но, кажется, даже эти взрослые дети раньше догадываются о том несчастье, о котором все еще не подозревает их царь. Хор живет на сцене единой жизнью, одним чувством, одной мимикой, единым движением, то тревожно вставая со стульев и замирая от поединка Тиресия и Эдипа, то в тревоге и сочувствии, глядя на страдания Эдипа. В них нет грозного голоса паствы, они не карают, не судят. Они очевидцы, но не участники и уж тем паче не соучастники. Все для них – повод для изумления.

Виктор Добронравов особенно силен в тех сценах, когда Эдип предстает самодовольным правителем. Актер ходит по лезвию если не сатиры, то явной издевки. Легко совершать суд над абстрактным убийцей Лая. Он преисполнен грозного гнева, чтобы наказать преступника, решителен в исполнении воли богов, готов найти и изгнать убийцу Лая.

Но первый же шаг в его расследовании заставляет забыть о царственной осанке. Тиресий Евгения Князева, тот самый слепой прорицатель, который между тем видит, считывает судьбы, как никто в Фивах, нанесет страшный удар Эдипу. «Убийца – ты, себя казни!» – прокричит прилюдно отшельник. Тиресий в спектакле вахтанговцев не покорный святой, не блаженный старец, слушающий голос рока. Возможно, он сам когда-то пережил нечто подобное тому, что переживает Эдип. Слепец с самого первого появления, несмотря на жестокую выходку царя, отбирающего посох и выталкивающего взашей мальчика-поводыря, смеется над властителем Фив. Поначалу он и не хочет говорить правду, поскольку на шаг вперед видит, как эта правда отзовется. Но играющий в блаженного прорицатель взорвется, когда Эдип обвинит его в убийстве Лая, и в сердцах скажет то, чего говорить не желал.

Тиресий оказался прав. Мало того, что царь, как ужаленный, соскочит со своего насеста, набросится с кулаками, повалит наземь слепца, Эдип предпочтет правду счесть политической интригой Креонта – брата жены царя Иокасты (Людмила Максакова). Это Креонт (Эльдар Трамов) подговорил Тиресия, чтобы захватить трон.

Признаться, путь к истине в спектакле кажется более захватывающим, чем сцены покаяния.

Осознание вины без вины виноватого Эдипа не делает его другим. Страдание, способность к самонаказанию не укрупняет характер. Да, он меняет белый костюм на ветхое рубище, точно такое, как у Тиресия. Эдип ослепляет себя, берет в руки посох, точно такой, как у прорицателя. Но кажется, рифма с судьбой Тиресия оказывается важнее, нежели новые истины, открытые самому себе. Эдип не второй Тиресий, а первый царь, осознавший, что за все надо платить, платить собою.

В спектакле вахтанговцев действующие лица трагедии оказываются во власти высших сил, обреченных идти на жертву, согласных стать жертвами. В этом безвыходном смирении для Туминаса есть горькая красота и печальное величие.

Новая газета, 18 ноября 2016 года

Елена Дьякова

Римас Туминас поставил в Театре им. Вахтангова спектакль о чести и роковых страстях

Трагедия Софокла «Эдип» поставлена к 95-летию театра. Спектакль — ​российско-греческий: хор фиванцев рыдает об Эдипе, его жене-матери Иокасте и власти рока на языке Софокла. Премьера прошла в Эпидавре — ​в античном амфитеатре, выстроенном 2400 лет назад. Но зритель запомнит не это — ​а дым античных жертвенников на арбатской сцене, черные крылья птиц над Фивами и крыла вестницы Ириды, пронзительную музыку — ​и скрип подмостков, точно погибающих под тяжестью трубы-крепостной стены-темницы. Тяжко, как колесо Фортуны, Труба катится к рампе — ​точно сейчас рухнет в партер.

Сценограф спектакля — ​Адомас Яцовскис. И как бы ни были хороши его прежние декорации к спектаклям Туминаса — ​медная луна над гипсовым усадебным львом в «Дяде Ване», ледяные зеркала Черной речки в «Онегине» — ​но трубе из «Царя Эдипа» особая цена. С легендарным занавесом Боровского к «Гамлету» Любимова Трубу сравнили на первом же показе: она так же аккумулирует символы и смыслы «Эдипа». Ее скрип по доскам сцены — ​сила судьбы и соло Рока.

Композитор спектакля — ​Фаустас Латенас. Эдипа играет Виктор Добронравов, Иокасту — ​Людмила Максакова. Прорицателя Тиресия — ​Евгений Князев. Римас Туминас говорил: «Эдип» — ​спектакль «о главном — ​о человеческом достоинстве, о чести, о сильном человеке, о лидере, который смог наказать себя сам: выдворить себя из страны, уйти из жизни нищим. Сегодня… все оправдывается. Все возможно. Все дозволено. Хотелось бы поднять флаг чести…»

Надо ли напоминать миф? Юноша Эдип, царевич Коринфа, устрашен прорицанием: рок его — ​убить отца и жениться на матери. Эдип бежит из отчего дома в Фивы, в пути убивает незнакомца, чья колесница столкнула его с дороги. Решив загадки Сфинкса, стерегущего Фивы, Эдип женится на недавно овдовевшей фиванской царице Иокасте. Через пятнадцать лет, когда чума косит Фивы, Эдип вновь обращается к оракулу. Чтоб спасти город, он должен найти убийцу прежнего царя Лая. Розыск показывает: в Коринфе Эдип был приемным сыном, его родители — ​Лай и Иокаста. В бегстве от рока и греха царевич шел точно по окровавленной нити, сотканной ему Мойрами.

«Царь Эдип» Туминаса начинается шумом моря и смехом детей. В глубине сцены, во всю ширину подмостков — ​она, Труба. Колоссальное, отливающее медью античных щитов, сооружение лежит на боку и испещрено окошечками бойниц. Над ним, как над крепостным валом Фив, в грозовой синеве и тумане парят птицы. И если гадать по их полету — ​город явно ждет беда.

На фоне Трубы играют две девочки в белых платьях — ​Антигона и Исмена. Дети противоестественного (о чем еще не знает никто) брака Эдипа и Иокасты, сына и матери.

Бегут через сцену стражники в пернатых античных шлемах, с круглыми щитами, нарядные и безмятежные, как оловянные солдатики из набора «Древний мир». Но наперерез им бредет их собрат, уже переживший смертную битву: голова замотана окровавленным бинтом, доспех ободран и закопчен, движения мучительно заторможены… Весь он — ​как культя человека.

Бодрый, сияюще уверенный в себе, простодушный Эдип-победитель в белом костюме-тройке, с затейливой золотой цепью властителя поверх жилета — ​распоряжается городом и судьбами, отдает приказы о розыске свидетелей, нетерпеливо добивается правды от прорицателя Тиресия — ​каждым поступком приближая истину, которая раздавит его, семью и город. Худая, царственно-элегантная Иокаста-Максакова раскидывает широкие белые крылья в попытке спасти свой мир…

Оба они резко, чудовищно переменятся к финалу — ​раздавленные нечаянным преступлением, волей судьбы, гибельной истиной. И — дикая мысль, но она всплывает — не тогда ли стали необратимы судьбы, когда молодая Иокаста (​в государственных интересах) ​позволила бросить своего первенца, младенца Эдипа, в безлюдных горах? Чтоб избежать ужасных пророчеств.

Разом постаревшая, раздавленная истиной женщина на сцене, кажется, думает об этом.

И именно ужас брошенного матерью младенца горит во взгляде Эдипа в спектакле Туминаса.

Этой правды о своем давнем грехе не может выдержать Иокаста. И ладит себе самой петлю.

Таинственно является — ​в паре с человеком-обрубком, точно вылезшим из засыпанной траншеи, из войн XX века, — ​Крылатая Дева (Екатерина Симонова) в черном хитоне, с парой великолепных и грозных крыл, накрывающих сцену тенью своих смоляных перьев.

Это Ника? Или негатив Ники, богиня поражения? Ирида-вестница? Русскому зрителю она напоминает грозной легкостью линий чугунные изваяния Петербурга: арку на Галерной и самый Александрийский столп, взметнувший темные крыла под окнами Зимнего. И строки Ахматовой об этих статуях (как оказалось, пророческие): «Черных ангелов крылья остры/Скоро будет последний суд…» Немой танец Крылатой Девы с увечным воином — ​лейтмотив «Царя Эдипа».

О незаметных знаках судьбы, о поступи Рока, которую не остановишь, о невинных, попадающих под колесо мирового замысла, о том, что не изменилось со времен Эдипа, — ​думает зритель. Глядя, как они все цепляются за Трубу в попытке остановить ее. А оборот чудовища (дыбы и жертвенника, стены и стенобитной машины) вокруг своей оси сбрасывает их во тьму.

На авансцене же — ​о героях плачет греческий хор. Актеры Национального театра Афин сыграли в премьерных спектаклях, позднее их заменят вахтанговцы. Смешные, добродушные, усатые, в котелках и праздничных жилетах — ​обыватели Фив кручинятся о смертельных страстях царей и бесстрашных искателей последней истины. Охают. Пританцовывают. Кривятся: жалко детей…

Но и тут почему-то зритель XXI века вспоминает формулу русского поэта, откованную нашим общим опытом XX века: «В настоящей трагедии гибнет не герой — ​гибнет хор».

Впрочем, что ж кивать на XX век? Античные Фивы наказаны чумой за грехи царей. А впереди у мирного, уютного стада агнцев-поданных Эдипа — ​братоубийственные войны его наследников.

Финал — ​пронзительный. Такой сильной сцены на московских премьерах не было давно. Белые дымы античного жертвенника идут из бойниц Трубы. Она тяжко катится на партер. Две обреченные девочки в белом, Антигона и Исмена, — ​пытаются удержать ее, сдвинуть, одолеть.

Тщетно… Антигона (уже за пределами сюжета «Царя Эдипа») станет поводырем слепого отца, его опорой в нищете. Против приказа нового царя Фив она похоронит, вырыв ногтями могилу, брата-мятежника, чье тело гниет на перекрестке. Ее замуруют заживо. В смотровое окошко (такое ж, как бойницы в вахтанговской Трубе) стражник увидит: царевна повесилась на пояске хитона.

А младшая девочка, Исмена, — ​пропала без вести в бурях и дебрях греческих мифов.

Рыдает резкая, лающая музыка. Чудовищный жертвенник катится на зал. Обреченные дети в белых хитонах пытаются остановить ход судьбы. Труба-колесо уволакивает их во тьму Аида.

Культура, 16 ноября 2016 года

Елена Федоренко

Театр имени Евгения Вахтангова отметил свое 95-летие московской премьерой античной трагедии «Царь Эдип»

Спектакль, поставленный Римасом Туминасом, родился нынешним летом в Греции и был показан в древнейшем амфитеатре, построенном в Эпидавре в IV веке до н.э. Софокл написал «Царя Эдипа» столетием раньше. В античности здесь не устраивали зрелищ, а врачевали тело и душу, в лечебные процедуры входили медитации и чтение гармоничных текстов — их-то и слышали на северо-восточном побережье Пелопоннеса.

Сегодня в амфитеатре дают представления, но ощущение того, что он построен для исполинов, не покидает. «В гигантском божественном сооружении ты ощущаешь себя крохотным и открытым всем силам природы. Вокруг 15 тысяч зрителей, над головой — небо, под ногами — тысячелетние камни, поют птицы, стрекочут сверчки, но в самые важные моменты звуки природы замолкали, словно помогая нам. Репетиции начинались поздним вечером, а завершались уже ночью — тогда успокаивался зной и смолкал экскурсионный гул», — вспоминает Людмила Максакова, исполнительница главной женской роли.

Спектакль создавался в дружественном тандеме вахтанговцев и Национального театра Греции. Герои трагедии — русские артисты, хор — эллины. Играют на своих языках. Но это не гремучая смесь или провокация, просто-напросто трагические страсти и нравственные тупики не имеют конкретной прописки. Восторженно принятые на родине античной драмы вахтанговцы взяли «Эдипа» в московскую афишу, чтобы отпраздновать юбилей театра. По окончании актеры вышли к журналистам и за бокалом шампанского ответили на несколько вопросов.

Переезд в сценическую «коробку» оказался делом непростым и хлопотным, но игра стоила свеч. Если бы не случилось «Царя Эдипа» в Эпидавре, к памятной дате Туминасу — кудеснику античного масштаба — все равно пришлось бы заглянуть «в лицо трагедии». Капитану вахтанговского корабля претят церемонные банальности юбилеев, он всматривается в вечность, чувствует землю и звезды, просит актеров играть «по законам небес», поднимает внутренний мир человека над проблемами сиюминутными. Его влекут темы фатума, расплаты за ошибки — вольные и невольные, ситуации мифов, давно ставшие нарицательными.

Фабула здесь — путь к мифу. Оракул предсказал царю Лаю погибель от руки родного сына. Потому новорожденного отняли у матери Иокасты и велели пастуху бросить ребенка на съедение хищникам. Пастух пожалел младенца и отдал его бездетному главе соседнего царства. Тот назвал мальчика Эдипом и воспитал наследником. Спустя годы злой рок настигает героя. Он убивает родного отца и женится на его вдове Иокасте, то есть на своей матери.

Эдипа играет Виктор Добронравов — мощно и точно. Его единственный недостаток — молодость, бодро сметающая эксцессы бед и расставаний. В каждой ипостаси Эдипа актер передает прочную основу. Храбрая дерзость юности (он спас город, победив Сфинкса, за что и получил в жены Иокасту). Самоуверенный цинизм правителя. Нежная привязанность к семье. Леденящее душу признание невольной вины и греховности: отцеубийство и инцест. Страшное наказание — Эдип выкалывает себе глаза булавкой жены, оказавшейся матерью: «На что смотреть мне ныне?»...

«Культура» расспросила Виктора Добронравова о роли и услышала: «Я играю человека, а не царя. Поверьте, Римас Туминас удивится, если вы попытаетесь уточнить у него, когда происходит действие и какого правителя он имеет в виду. Страсти человеческие бессмертны, они — навсегда. Только так можно сегодня исполнять классику. Ошибка моего героя в том, что он приравнял себя к богам, узурпировав власть. Но мир его переворачивается — он наказывает себя слепотой и в тот же момент прозревает, обрекая себя на изгнание. Такой вот парадокс».

Вахтанговцы играют трагедию Софокла как внятную человеческую историю. К высотам эпическим, при внешней статике и бушующих внутри безднах эмоций, взлетает только Людмила Максакова в роли Иокасты. Ее мир рушится гораздо раньше. С неистребимым женским желанием уберечь близких, принять боль на себя, она пытается спасти семью от позора, остановить мужа-сына в его желании докопаться до истины. «Это лучший спектакль Римаса, потому что он — об осмыслении человеком своего присутствия в этом мире: ради чего он сюда пришел. Вы спрашиваете, что делать человеку, если его судьба предопределена? Ответ несложный: не убивать, не грешить, не возноситься в своих амбициях».

В режиссуре Туминаса бьется какое-то мистическое предназначение театра. Фантазия — причудлива и предлагает невероятные картинки-метафоры. Хотя начинается все достаточно беззаботно: прыгают девчушки, почти кривляется Жрец, и кажется, что нам представят еще один парафраз мифологического сюжета. Но — нет. Как в воронку затягивает трагедия. Мудрый старец Тиресий, Евгений Князев, своим монологом, балансирующим на грани мучительного знания и грустной иронии, погружает в детективные бездны: «Зришь ныне свет — но будешь видеть мрак». Вот трудный разговор Эдипа и Иокасты: он — в белом костюме, она — в траурном черном платье. Атакующая лейттема гоплита, глаз не отвести от Крылатой девы — мифическое существо гипнотизирует. На фоне крепко действующих символов, а каждый из них проявляет грани истово-беспощадной трагедии главных героев, некоторые актеры сбиваются на игру понарошку, привычную, бытовую. Избежать издержек русской психологической школы удается Максиму Севриновскому — Домочадцу царской семьи с перебинтованным лицом: «Мой персонаж разделяет с Эдипом бессознательный гнет рока. Он знает, что случится, но не может, конечно, помешать этому, и в его силах только бросить горький крик — небесам, которые оказались так жестоки. Монолог отчаяния дорог мне — он полон смыслами и болью. Мне нравится наблюдать за греческим хором, для них текст Софокла не литературный памятник, он живой и актуальный, традиции античности там в крови».

С молодым актером трудно не согласиться. Как и положено традиционному древнему хору, он — и плакальщик, и рассказчик, ведущий действие, и его комментатор. Многоголосные песнопения, речитативы, мелодекламации (сложные партитуры сочинил Теодор Абазис) исполняют колоритные греки разных возрастов и телосложения в черных костюмах и черных шляпах. Фабульные перипетии сопровождают щемящие мелодии Фаустаса Латенаса, давнего партнера режиссера. Музыка и действие дышат вместе. В одной из сцен поет саксофон в руках Эдипа. «Все, что делается в жизни, для чего-то нужно, — поясняет Виктор Добронравов. — Оказывается, мне надо было отучиться в музыкальной школе, потом 16 лет не притрагиваться к инструменту, чтобы на реплику Римаса Туминаса «Хорошо бы здесь зазвучал саксофон» ответить: «Я умею».

Художник Адомас Яцовскис — тоже единомышленник Туминаса — распахнул сцену и погрузил ее во тьму. По центру — образ тщеты богатства и славы: колесо Фортуны в виде огромной трубы-цилиндра, чье движение беспощадно. Когда из ее отверстий валит пар, кажется, театр заполняется адским дыханием. Труба возносит людей на вершины, и она же их забирает, проходясь по телам, как катком. От этого пожирающего детей Молоха попытаются в финале убежать две девочки в белых платьях — Антигона и Исмена, дочери Эдипа и Иокасты. А когда страшный вал покатится к рампе, по залу пронесется вздох ужаса. К катарсису, очищающему души, призывает театр. На поклонах актеры кладут руки друг другу на плечи и без всякого жеманства начинают двигаться в ритме сиртаки. Тут тоже символ — радости, как считают на родине Софокла. Ведь спектакль — праздник. В этом не сомневался основатель театра Вахтангов, в этом не сомневается и Туминас.

Судьба «Царя Эдипа» сложится необычно: он будет появляться в Москве нечасто и играться блоками, ведь привозить греческий хор не так просто. В ближайшем будущем — выступление на Международном культурном форуме в Петербурге, чуть позже — в Израиле и, возможно, в Италии. «Царь Эдип» не оставит и режиссера: весной Туминас покажет одноименную ораторию Игоря Стравинского в Музтеатре Станиславского и Немировича-Данченко.

РГ, 15 ноября 2016 года

Елена Яковлева

Римас Туминас представил в театре Вахтангова "Царя Эдипа"

Сбежавшие с древнегреческих амфор воины в крылатых шлемах, золотые венки героев, белые туники счастья и черные птицы беды - в театре Вахтангова прошла московская, вслед за двумя греческими (в Афинах и Эпидавре), премьера "Царя Эдипа".

Спектакль начинается с жалобы народа на свалившееся несчастье. Но хоть хор разноголосо и вопрошающе жалуется богам, все на сцене дышит еще вчерашней сытой и очень успешной жизнью. Эдип появляется в восхитительно белом костюме, как олигарх, честно и справедливо (народ же живет устроенно и сыто) отдохнувший. Царского в нем только цепь власти, похожая на модно недозавязанный галстук. В нем нет ни вульгарности, ни мафиозно-эстрадных итальянских манер, как, например, у Клавдия в Остермайеровском "Гамлете".

Вот такой он - "Царь Эдип" в Театре имени Вахтангова - режиссер спектакля Римас Туминас не приближает своих героев к соблазнительным краям фарса, во всем блюдя европейскую эстетическую меру. И эта мера, кажется, единственное, что осталось у европейского Туминаса. "Царь Эдип" точно один из самых русских его спектаклей.

Так, теряющий покой от несчастий Фивы и сытый успехами, самоуверенный царь, у которого все есть. "Нам незачем богов напрасно беспокоить, Есть внутренности жертв, чтоб о войне гадать, Рабы, чтобы молчать, и камни, чтобы строить!"

Самоуверенность толкает Эдипа на безупречное, как и положено удачливому царю, расследование и поиск настоящего виновника бед. Он объявляет кары, награды, полагаясь на логику своих и чужих поступков и судьбы.

Для актера Виктора Добронравова, которого Интернет позиционирует как исполнителя "не главных и скромных ролей в театре Вахтангова", настал звездный театральный час. Он работает послушно Мастеру. Ибо только выучка у Мастера могла перевести его из состояния изысканного "успешника", этакого олигарха древнегреческого времени, в состояние страха слышащего свое ужасное будущее человека. А потом в готовность ослепнуть, чтобы прозреть.

Туминас прямо в театральной программке, не прячась, признается, его "Эдип" - о поколении отца и матери, об их утраченном человеческом величии. У Туминаса почти все последние спектакли, если это не безупречное поэтическое театральное ожерелье из Пушкина или Лермонтова, посвящены "отцам". Ставя "Ветер шумит в тополях", он также прямо говорил о том, что видит в героях французской пьесы своего отца и его друзей, воевавших, жертвовавших, а в потом оказавшихся ненужными и одинокими.

Не идеологично, не манифестационно, не пошло, не навязчиво, не подчеркнуто его "Эдип" рассказывает нам про наш двадцатый век. И про нашу невольную, как у Эдипа, вину в нем. И о том, что кто-то высший ("Бог, живущий вот на той горе", так любит обозначать сам режиссер свои религиозные метафоры, или классический древнегреческий "Бог из машины" или кто-то еще выше) все это слышит, помнит и не оставит вины неискупленной. Спектакль о том, что искупление возвышает. И вместо прямого копья воина дает тебе в руки огромный кривой посох ослепившего себя для успехов мира мудреца. Незрячего провидца.

"Эдип" звучит с вахтанговской сцены в невероятно близком нам переводе Сергея Шервинского, выпускника Поливановской гимназии, почти весь ХХ век полутайком прожившего летом в доставшемся от отца-врача господском доме под Коломной, принимавшего в нем Ахматову, посвящавшего ей стихи, собиравшего с ней посылки сыну в лагерь. Человек, чья биография - культурный мост меж временами, он переводил Эдипа читателю и зрителю ХХ века - сквозь трагический гул времени, в котором жил. И каким же неистребимым смыслом полна часто цитируемая Мерабом Мамардашвили обращенная к Эдипу фраза Тиресия "Меня коришь, а нрава своего не замечаешь".

Тому, кто скептически возразит, что возрастная пластика знаменитой Людмилы Максаковой несколько сужает возможности психологического и эмоционального решения образа Иокасты, можно смело возразить - было бы исторической ошибкой не дать эту роль Максаковой. Сама ее биография, даже если смахнуть как вульгарный пустяк сплетни о том, что она тайная дочь Сталина, дает большой повод к такой роли. И там, где не достает импрессионистской игры эмоций, Максакова высказывается самим своим присутствием на сцене. Присутствием одной из вахтанговских звезд, которыми, как воздушным потоком, держится аура этого театра.

У большого художника всегда есть забегание в чужие миры и чужие жанры. Сокуровские фильмы тонким ценителям кажутся чем-то большим, чем кино - картинами, киноживописью.

Туминасовский "Царь Эдип" тоже во многом больше, чем спектакль. Когда по сцене справа налево бежит воин в шлеме с перьями и идеально прямым копьем, с ногами, задираемыми под прямым углом, он кажется буквально сбежавшим с рисунка на древней амфоре, которыми старая Греция торговала во всей тогдашней Вселенной. Как большой художник Туминас, ни разу не вляпываясь в штамп (никаких тебе венер милосских, ник самофракийских, мрамора и привычных скульптурных форм), метательным дротиком своих метафор посылает нам образы культуры, которая нас сделала. Например, создала такую великую культурную машину, как театр. И при этом он, как и положено художнику, свободен ото всего лишнего, не только от штампов, но и от пафоса.

Греция после войн и землетрясений человеческой истории досталась нам в черепках и обломках. И точные режиссерские метафоры напоминают нам великолепные эстетические обломки мыслей и чувств режиссера о Греции и ее культуре. Даже иронических, как и положено нашему современнику.

Много работавшему со всеми модными российскими театральными режиссерами композитору Фаустасу Латенасу, привыкшему "пьяцоллить", шутить со зрителем тангово-вальсовыми мелодиями, на этот раз пришлось, наверное, в чем-то наступить на горло своим музыкальным привычкам. Главный звук - низкий, басовый гул - голос рока. Возникающий в катающейся по сцене как асфальтовый каток полой трубе - раздавит? утащит? - он бухает мощнее колокола. Уши заткнуть, стредостеньем слышишь, как глухие - перепонками - колокольный звон. Так, Фаустасу, живущему в Литве, упрекающему русских ( включая автора этих строк) в не достаточной любви к Чехову, читающему газеты о натовских истребителях, может быть, слушающему их гул, почти как царю Эдипу, слышится будущее.

Невероятную ноту спектаклю добавляет "хор". Звучащий на греческом языке (с титрами перевода), из уст актеров-греков, он превращается в невероятно выразительный и так недостающий нам диалог. И значит где-то - пусть не в устах главных героев, в устах хора - возможен вопросительный, чуть растерянный и все-таки ищущий и находящий выход диалог.

Петербургский театральный журнал, 20 ноября 2016 года

Наталия Каминская

«Царь Эдип». Софокл. Театр им. Е. Вахтангова. Режиссер Римас Туминас, художник Адомас Яцовскис

Греческая трагедия с хором (артисты, составляющие хор, настоящие греки и играют на родном языке) идет у Римаса Туминаса один час сорок минут. История о том, как человек мерялся силами с Роком, и что из этого вышло, прямо и без специальных усилий проецируется на мироощущение современного человека. От Софокла (впервые к его трагедии Туминас обратился в 1998 году в Вильнюсском Малом театре) — мощь событий и стройность формы, остальное принадлежит сегодняшнему времени и его театру. Если премьера, сыгранная этим летом в Эпидавре, была еще и обрамлена настоящими античными руинами, что, вероятно, само по себе повышало градус восприятия, то нынче спектакль переместился в классическую сценическую коробку Театра имени Вахтангова. Тут и Шекспира играли, и Чехова, и Пушкина. Тут художник Адомас Яцовскис, постоянный соавтор Туминаса, опять, по своему обыкновению, не загромождает сцену, оставляет много свободного пространства и воздуха.

Герои трагедии здесь, можно было бы сказать, обычные люди. Хотя это не совсем так с театральной точки зрения, ибо они, конечно, держат совсем не бытовую форму, а в определенные, строго отмеренные режиссерской рукой моменты даже выходят на пафос. Однако никакого подражания греческой трагедии, которую мы и представляем-то себе весьма смутно, в спектакле нет. Даже эпизоды хора выглядят, скорее, народными сценами, его участники ведут себя, как, скажем, пушкинские простолюдины и прохожие в «Борисе Годунове». Они комментируют происходящее в духе обычных смертных, которыми овладевают и возмущение, и страх, и жалость — человеческие эмоции, так же склоняющиеся перед силой Рока, как и человеческие воли.

Историю Эдипа, прошедшего весь путь — от самоуверенности властелина, через энергичный поиск виноватых и разоблачительный азарт к трагическому прозрению и самонаказанию, — Туминас рассказывает как историю современного человека, отданного на волю случая. Эдипа играет Виктор Добронравов. Молодой, энергичный, облаченный в элегантный белый костюм, вполне довольный собой, он готов действовать немедленно: в стране эпидемия, и надо с ней покончить. Огромная железная труба, похожая на каток, еще затаилась в глубине сцены. Правда, над ней уже летают неприятные черные птицы — ну так мор, не успевают, наверное, убрать мертвые тела. Есть вполне житейское объяснение, а вместе с тем, первый аккорд темного предчувствия уже взят. На сцену выбегают две беспечные девчушки в белых платьицах, дочки Эдипа и Иокасты, плоды инцеста, о котором до поры не ведают ни он, ни она, ни простодушный зритель, не знающий пьесы. Но черные птички уже парят, и некрасивый каток уже стоит на старте. Таких знаков-предчувствий в спектакле расставлено немало. Огромные белые крылья за плечами у Иокасты — Людмилы Максаковой, которая терпеливо и нежно увещевает молодого мужа: живи спокойно, не надо дознаний.

Такие же огромные крылья, только черные, у персонажа, названного Крылатая дева (Екатерина Симонова), вестницы скорби и смерти. Труба, вздумавшая накатить поближе к месту обитания героев. На нее еще взбираются, чтобы возвысить свой голос и оглядеть окрестности, сам Эдип стоит на ней, облаченный в царский плащ и корону. Однако свойства этого грубого и тяжелого предмета уже проявлены и не предвещают добра. По сцене скачет воин (Павел Юдин), единственный персонаж с копьем в руках, который облачен здесь в «греческие» доспехи: шлем, короткое «платье», щитки на ногах. Эти доспехи выглядят подозрительно бутафорскими на фоне черных костюмов хора, концертных платьев Иокасты, простых, вневременных одежд пастухов, жреца и вестника. Воин пружинисто, как дитя, проскакивает расстояние из кулисы в кулису, держа в руках деревянную игрушечную лошадку. С ним в спектакль входит травестия: вот вам и глупая воинственность, и мнимая мощь, и бездумные игры взрослых, полагающих, что заключили договор с богами.

Травестией окрашено и первое появление Креонта, которого неожиданно сыграл Эльдар Трамов. Креонт появляется с вестью от Оракула, его с нетерпением ждут. Но этот царственный тип так привык к хорошей жизни, что и в ответственный момент продолжает играть да сибаритствовать, ходит в ярко-красном хитоне, с нелепым лавровым венком на голове, говорит лениво и манерно, короче говоря, валяет дурака.

Как и Эдип, он полагает, что все незыблемо и все в его руках. Оттого их следующая встреча-поединок, когда Эдип заподозрил Креонта в убийстве Лая, повлекшем за собой бедствия в стране, становится важным смысловым поворотом всей истории. Креонт, попавший в немилость, прозревает раньше своего царственного зятя. Он уже понял, что величие зыбко и мнимо, что любая жизнь подвешена на тонкой ниточке судьбы, а Эдип — еще нет!

Следующим толчком к той печальной истине, что высшая и абсурдная воля сильнее тщеславных человеческих усилий, становится появление слепого прорицателя Тиресия (Евгений Князев). Ворчливый, ироничный на грани цинизма старик отмахивается от настырного повелителя, дескать, что ты, мальчишка, собой представляешь перед неумолимыми и алогичными обстоятельствами? Тебе только кажется, что ты на коне, на самом же деле ты окажешься в глупом и прискорбном положении.

Композитор Фаустас Латенас сочиняет для спектакля музыку, где соединяются стили и жанры разных эпох, использует трагическую и скорбную тему Генделя, которая ведет Эдипову историю через все времена. Хор представляют артисты Афинского национального театра Греции, и их многоголосое пение, очень сильное и красивое, задает спектаклю даже не возвышенную — скорее, человечную, демократичную ноту. Подвижные, эмоциональные греческие артисты к тому же, как уже было сказано, выступают здесь отнюдь не бесстрастными комментаторами. Перед нами обычное человечество с его коллективными желаниями и фобиями, с его здравым смыслом и одновременно неведением.

Эдип — Добронравов упрямо и темпераментно стремится продраться к сути, меж тем как Иокаста — Максакова мягко, совсем по-матерински уводит его от решительных действий. Он — сам порыв, она — в намеренно статуарной позе, будто некая опора, столп стабильной и упорядоченной до срока жизни. В ее пластике есть что-то величественное, в то время как в голосе — теплые, житейские, убаюкивающие ноты, и этот контраст очень важен. От диалога жены-матери с мужем-сыном невозможно оторваться, здесь-то и пульсирует главная мысль спектакля Туминаса: узнать и погибнуть или забыть и продолжать прежнюю жизнь?

Иокаста раньше Эдипа понимает, что их судьба проиграна. Причем, проиграна не только воле слепого и злого случая, но и реальной воле ее супруга. Она сама прижимается спиной к серому боку безжалостного катка, который — и мы это уже видели — способен в любую минуту пуститься в путь. Он вскоре не заставит себя ждать. Взмахи черных крыльев, белые клубы дыма, и вот безжалостная махина уже катится вперед. Вновь появляются девчушки, хрупкие плоды проклятого рода. Они, верные наследницы упрямого Эдипова характера, изо всех сил откатывают трубу назад, а она с тупой неумолимостью движется обратно. И вот уже подхватила их невесомые тельца и увлекла в задымленную глубину.

В последнюю минуту спектакля труба нагло докатывается до края рампы. Короткий, в сущности, спектакль заставляет-таки непробиваемого современного человека задержать дыхание и сжаться в комок. В неотвратимой победе над индивидуумом злого и абсурдного случая (слово «рок» в его прямом значении нынче звучит как-то слишком высокопарно) слышится что-то до дрожи знакомое и родное. Но не оно примиряет тебя с действительностью. Примиряет то обстоятельство, что герой при этом сумел победить самого себя. От этой мысли реально становится легче на душе. Вероятно, это и есть катарсис?

Экран и сцена, 24 ноября 2016 года

Мария Хализева

В Москве значительных постановок трагедии “Царь Эдип” Софокла не было почти сто лет. Уже поэтому спектакль Римаса Туминаса – явление уникальное.

Рискнем отождествить рок с неумолимой стихией – как с явлением природы, обнаруживающим ничем не сдерживаемую разрушительную силу. Стихия коварна, изощренна, безжалостна, до поры таит свою мощь и кажется прирученной, перехитренной. Она грозит всем, но выхватывает избранных. Сметает не только людей, но и богов.

В спектакле Театра имени Евг. Вахтангова “Царь Эдип” (совместная постановка с Национальным театром Греции, мировая премьера состоялась в разгар лета в Эпидавре) у режиссера Римаса Туминаса и художника Адомаса Яцовскиса рок имеет материальное олицетворение – могучая, потемневшая от времени многоглазая труба, диаметром в несколько метров, каток истории, орудие высших сил, кара праведным и неправедным. По образности и силе воздействия сценографический ход сопоставим со знаменитым занавесом Давида Боровского в “Гамлете” Юрия Любимова почти полувековой давности.

Судьба по воле рока входит не в парадных одеждах, не чеканной поступью – она окрашена в унылые тона грязи и ржавчины.

В прологе “Царя Эдипа” перед сооружением пока еще непонятного предназначения резвятся две маленькие девочки в белых платьицах – греческие актрисы Афродити Антонаки и Георгиа Митропулу. Затеяв для них игру в жмурки, режиссер с самого начала вводит в спектакль тему слепоты, проходящую через пьесу Софокла в облике незрячего Тиресия–Евгения Князева и достигающую апогея добровольным самоослеплением Эдипа. Но пока стихия лишь сонно ворочается и глухо, но тревожно ворчит. Композитор Фаустас Латенас, гений музыкальных акцентов и лейтмотивов, дает знать о ее пробуждении и недовольстве.

За белоснежными девочками-птицами, позади величественной конструкции, способной и возвысить, и раздавить, взмывают и реют с десяток фантастических черных птиц, кажется, приглядывающих за человечеством. В атмосфере этой мизансцены сконцентрировано многое из происходящего в Фивах: мор, завладевший городом, и власть, хоть и устрашенная, но надеющаяся с напастью справиться. Где-то вдалеке звучат глухие удары, то и дело широкими прыжками целеустремленно проносится через сцену воин, напоминая Троила из первого спектакля Римаса Туминаса в качестве главы Вахтанговского театра – сатирического фарса по “Троилу и Крессиде” Шекспира. Слышится резкий, четкий, надменный голос Эдипа – Виктора Добронравова и появляется он сам во всем белом и вполне сегодняшнем. Произнося продуманную, хорошо артикулированную речь, обращенную к согражданам, он нервно перебирает пальцами, сжимает и разжимает кулак – нетерпеливо ожидает отправленного к Фебу Креонта – Эльдара Трамова, комично врывающегося с чемоданом, и вестей от оракула. “…иль счастливы мы будем / По воле божьей, иль вконец падем” – пока еще Эдип, высящийся над всеми в парадном плаще и с властительным посохом, убежден в первой части альтернативы. На публику надвигается плотная кучка сгрудившегося хора (его составляют греческие актеры, декламирующие и пропевающие Софокла в оригинале – композитор партий хора Теодор Абазис), чьи монологи разложены здесь на голоса, звучащие на фоне общего речитатива. Труба угрожающе катнется в сторону людей в черных костюмах, с торжественными галстуками или парадными бабочками, но фиванцы доверчиво распластаются у ее подножия, чтобы выслушать вещание Аполлона.

С открытия связи давнего убийства правителя Лая с нынешними невзгодами, с новости о присутствии убийцы в городе закручивается детективная интрига мифа, развернутая Софоклом в пьесу. Римас Туминас, как и в своей давней одноименной работе 1998 года в Национальном драматическом театре Литвы, ставит вовсе не детектив, хотя его элементы, как и триллера, хоррора, мелодрамы, интеллектуальной драмы здесь присутствуют. Он создает спектакль, во многом наследующий литовскому, но более внятный по постановочному слогу, спектакль, выстроенный на высоком самоограничении, осознанно избегающий привычных режиссерских мистификаций. Он создает спектакль о конце времен и о том, что и в эпоху, близкую апокалипсису, и в антураже, его предвещающем, человек, казавшийся поначалу мелким и спесивым, но “раненый так, что виден мозг“, оказывается способен на решительные поступки, сильные чувства и преданную любовь. Однако и сомнительным, и достойным человеческим проявлениям суждено быть раздавленными безжалостным роком.

Пара Эдип-Иокаста – почти единое существо, столь доверительны отношения между супругами. Рядом с мудрой и сдержанной Иокастой – Людмилой Максаковой, за все время тихих речей позволившей себе лишь одно пронзительное восклицание “Горе!”, заносчивый правитель Эдип (гибриса герою Виктора Добронравова не занимать), он же порывистый мальчишка Эдип, становится ручным. Вот он у ног своей статуарной жены, шествующей по сцене на котурнах медленно и значительно; она инстинктивно – как мы понимаем, по-матерински – поглаживает его по голове, по щеке. В минуты страха или радости эти двое, не отдавая себе отчета, привычно берутся за руки.

Иокаста обнаруживает разверзшуюся перед ними пропасть с первого намека, но позволяет себе только содрогание, щадя самого близкого человека. Эдип движется к пониманию правды долгим путем, удары следуют один за другим, ноги правителя подкашиваются – история со связанными и проколотыми в младенчестве лодыжками настигает виновного невиновного.

На самой вершине власти, взирающий вниз с трубы-свитка с начертанной судьбой, Эдип несколько раз подряд обрушивается вбок, как подстреленный. Подхваченный хором, водружается на табурет, по-прежнему выше прочих – но и отсюда ему предстоит упасть навзничь. С этого нелепого табурета он окаменело выслушивает “богов глагол”: свершившиеся чудовищные события собственной биографии, когда-то предсказанной устами прорицательницы пифии.

Монологом души Эдипа звучит его меланхоличное и скорбное соло на саксофоне. Большее одиночество и более страстное выяснение отношений с самим собой трудно представить. В нашу театральную эпоху героям трагедии саксофон оказывается лучшим исповедником, верным поводырем на пути самопознания и последней поддержкой в тисках реальности (так было и у Гамлета–Евгения Миронова в спектакле Петера Штайна).

Благополучие правителя разрушено вслед за благополучием города. Золотые коринфские шлемы кучно составлены на полу и напоминают теперь черепа с пустыми глазницами. Все намекает на будущее самоослепление Эдипа, даже почти неизменно присутствующий рядом персонаж, названный в программке домочадцем царской семьи. Странный человечек с забинтованной головой – повязка проходит и по глазам актера Максима Севриновского – заставляет вспомнить дурачков, юродивых, шутов, нередко появляющихся в спектаклях Римаса Туминаса: человека зимы в “Маскараде”, бастарда двора в “Играем… Шиллера!”.

Эдип готов оставить власть и зримый мир: с решительно распахнутыми руками он встречает наплывающую на него трубу, она цепляет его и уволакивает, словно волна, куда-то вверх, чтобы скинуть в черноту и затем вернуть, не-зрячего и в рубище странника. В этой показательной расправе прямо-таки физически ощутимо величие момента. Труба подрагивает, недобро покачиваясь на месте, в музыке проступает ее утробное урчание. Из кулисы в кулису медленно шествует крылатая дева–Екатерина Симонова, загадочное существо с расправленными черными крыльями, вероятно, тот самый Сфинкс, с победы над которым началось правление Эдипа в Фивах. Из глубины сцены рвутся клубы белого дыма, выпрастывается из бинтов замотанный домочадец, неутомимый воин раз за разом обреченно бросается на пику. Прощальным жестом Эдип снимает с себя царские регалии. По-прежнему уже не будет. Он берет за руки дочерей и молит Креонта, а на самом деле, высшие силы, – позаботиться о них.

Но пробудившаяся стихия рока готова смести и две маленькие жизни. Девочки в испуге бьются о трубу, цепляются, оказываются почти распятыми, мечутся, упираются, пытаются оттолкнуть, отдалить, но быстро изнемогают и теряются в дыму. Труба устремляется на публику, нависает над первым рядом. И хотя каток этот наваливается на опустевшую авансцену беззвучно, в музыке слышатся и поступь, и тяжелое дыхание, и механистичный скрежет рока. Остается лишь дым, который все и скроет.

Римас Туминас, ставящий “Царя Эдипа” в XXI веке, возвращается к театральной концепции начала века XX – “Эдип” как трагедия рока. Адомас Яцовскис, возложив функции рока на огромную трубу, возможно, даже гигантскую полусгнившую и потому полую колонну (в вильнюсском спектакле на авансцене были хаотично разбросаны остатки капителей), каждым своим перекатом вызывающую душевное смятение, радикально меняет, предельно увеличивает масштаб восприятия.

“Никто никогда не знает, что боги готовят смертным. / Они способны на все: и одарить несметным, / И отобрать последнее, точно за неуплату, / Оставив нам только разум, чтоб ощущать утрату”. Хоры Иосифа Бродского к “Медее” Еврипида уместны как завершение почти любой трагедии.

Подарок царь просто царь фото. Поделитесь новостью Подарок царь просто царь с друзьями!
Подарок царь просто царь 10
Подарок царь просто царь 90
Подарок царь просто царь 31
Подарок царь просто царь 1
Подарок царь просто царь 9
Подарок царь просто царь 36
Подарок царь просто царь 98
Подарок царь просто царь 92
Подарок царь просто царь 55
Подарок царь просто царь 89
Подарок царь просто царь 41
Подарок царь просто царь 96
Подарок царь просто царь 28
Подарок царь просто царь 33
Подарок царь просто царь 46
Подарок царь просто царь 29
Подарок царь просто царь 9
Подарок царь просто царь 64
Подарок царь просто царь 51
Подарок царь просто царь 38